preview1 3    На Первом канале очень трогательный сюжет, когда правнуки рассказывают о своих прадедушках. Уже о прадедушках… Время все дальше уносит те героические и трагические дни. Сейчас сложно представить те чувства, страдания и отчаянье, которые испытывали и бойцы, и их родные, со страхом и надеждой ожидающие сообщения с фронтов.

Да, надо помнить, записывать, рассказывать, передавать дальше и дольше…

Мой отец, Дмитрий Петрович, в 17 лет ушел на фронт, и его боевой путь от Рогачева до Москвы, и от Москвы до Берлина и Праги. При всем том, что он был отличным рассказчиком и лектором райкома партии (его лекции непременно завершались бурными аплодисментами), рассказывать о своей войне не любил. Тем не менее, на его груди были два боевых ордена и шесть медалей (не считая юбилейных). Был связистом, разведчиком. Имел контузию. Освобождал свою родную деревню Старый Кривск в Рогачевском районе. Забежал в родительскую хату, а родителей угнали в Германию…

Ну, как можно нам сегодня представить, что такое 4 года окопной жизни, потеря друзей, холод и страх! И жажда жизни! Сожалею, что мало распрашивал его, не многое узнал о его войне. И уже, увы!.. 

После войны Дмитрий Петрович работал в комсомольских и партийных органах, был директором школы, стал Заслуженным учителем школ БССР. Позже увлекся писательским трудом: написал роман о послевоенной трудной жизни в белорусской глубинке, повесть об учительском деле. И вот этот небольшой рассказ из военных воспоминания.

 

 Висельник

Зима 1941—1942 годов была суровая. Трескучие мо­розы сменялись лихими завирухами. Снега — куда ни ступи — по пояс. Громя немцев и продвигаясь впе­ред, на Запад от Москвы, к январю тысяча девятьсот сорок второго года мы, освободив город Белев Тульс­кой области, заняли оборону в районе деревни Синюхино. Немцы задержались против нашей линии в селе Мишенском.

С Михаилом Скрипкой, моим боевым другом и то­варищем, мы служили во взводе управления разведчи­ками— наблюдателями отдельного минометного диви­зиона триста сорок второй стрелковой дивизии. Полу­чив задание, мы быстро под крышей одного из домов деревни Синюхино оборудовали наблюдательный пункт. Установили стереотрубу, провели телефонную связь, как могли утеплили наше гнездо и приступили к исполнению своих обязанностей.

Домик был нежилой, на отшибе, недалеко от немец­кой линии обороны, и ходить около него категорически запрещалось. Сами понимаете, можно было демаскиро­вать наблюдательный пункт. А тогда... Немцы камня на камне не оставили бы от НП.

Но вот в один из дней в начале февраля по глубокой снежной траншее к нам неожиданно пожаловала мило­видная женщина. Миша сидел у стереотрубы, а я был внизу, утеплял свое временное место жительства.

Я сразу и не сообразил, что к чему, во весь голос закричал:

             Кто вам позволил сюда являться? Марш назад!


 



А она, без тени удивления отвечает:

Здравствуйте. Я — Марта Марченко. Мне Скрип­ку надо повидать...

Я окинул взглядом девушку, осмысливая факт по­явления этой Марты на НП. А она опять:

            Здесь Миша? Я — Марта...

             Кто вам позволил?

Она поежилась.

Заладил одно: кто да кто. Здесь я уже. Ползла по траншее, руки едва не обморозила.

Она огляделась, спросила в третий раз:

             Где мой Скрипочка? Командир говорил, что здесь...

И только теперь до меня дошло, почему оказалась здесь эта женщина. В это время наверху зашуршало и раздался взволнованный Мишин голос:

             Микола! Тут, брат, дела... В Мишенском кого-то вешают...

Я поднял голову кверху

            Чего?!

             Кого-то вешают в Мишенском. В парке, около школы. Лезь и ты!

             Нет уж. Слезай-ка сам. Висельнику все равно не поможешь. Марта к тебе из Москвы приехала.

             Кто?

             Марта, говорю, приехала.

             Какая еще такая Марта?

            Твоя...

             Не до шуток, Микола, лезь сюда. От, гады!.. Лейтенанту Сапожникову надо позвонить, пусть уда­рит по гадам... Шкуры... Жизни человека лишают... От...

             и Миша Скрипка выругался.

Мне было неловко перед Мартой Марченко, невес­той моего друга Скрипки. Невеста она, конечно, была названная. Познакомились они по письмам. И то, бла­годаря мне. Как, спрашиваете?..



тот тяжелый год девушки писали на фронт письма незнакомым бойцам с коротким адресом: «Фронг. Самому храброму». Полевая почта распределяла эти письма по частям. Пришло одно такое письмо и в нашу часть. Посудили-порядили, кто у нас самый храбрый, и решили вручить это письмо моему другу Мише. По­добное письмо я уже получал (хотя самым храбрым себя не считал) и с Лелей Авдеенко из Откарска регу­лярную переписку уже имел. А Миша скучал. Родная его Полтавщина была под немцем. Тосковал Мишка глубоко и серьезно. И по своей Полтавщине, и по зазно­бе — Надийке. В нашем дивизионе он один, пожалуй, ни от кого не ожидал писем и никому не писал. Вот и вру­чили ему письмо. Прочитали мы письмо всем взводом управления. Сердечное письмо. За душу берет. Прав­да, моя Леля не хуже этой Марты горячие письма писа­ла... Прочитали мы письмо и — на, получай, друг, пиши там свои «целую бессчетно», «жди с победой» и тому подобное. Взял Миша письмо как-то нехотя, вроде бы с опаской, подержал его в руках, повертел так и сяк, и отдает его мне:

Тебе это больше подходит... Муть там всякую мутить... Ты культосвитник, а мы люди темные, кол­хозники... Нам бы этого гада быстрее расколошматить...

И видно, что встала перед ним в эту минуту его род­ная невеста Надийка, про которую и рассказывал-то он скупо.

             Ты и пиши, баламуть воду. А мы подождем...

Меня это, конечно, обидело. Все-таки другом он

был мне, этот Скрипка.

             Брось, Миша. Тебе письмо, ты и пиши ответ. И учти, что это не простое письмо. Видишь, девушка пи­шет от чистого сердца. Ты думаешь, что она это гак себе, с бухты-барахты? А может она комсомольское по­ручение имеет с тобой переписку завязать, чтоб не ску­чал ты, носа не вешал.



Миша опять повертел это письмо в руках.

            А почему переписываться именно со мной? Дру­гих нет, что ли, грамотеев? — И всунул эго письмо в руки мне. — Посочувствуй сам... Дай ей ответ. Пусть перед своим комсомолом отчитается. У тебя и почерк подходя­щий, и складно умеешь. А мы что!.. — и отвернулся.

Почерк у него, действительно, был никудышный. Может и написал бы он ответ, извинившись мысленно перед Надийкой своей, да стеснялся почерка. Я вовре­мя пришел на выручку.

             Да хватит тебе, Миша. Твои слова я своей рукой напишу. Так и быть. Но ведь ответ она будет писать для тебя, понял? Ты будешь ее фронтовым другом!

Улыбнулся Миша.

             Ладно... Подумаю.

И взял письмо обратно, повертел его так и сяк и по­ложил в карман.

             Раз комсомольское поручение, то ладно...

А ночью подполз ко мне.

             Не забыл обещание?

             Какое?

             Письмо написать...

Понял я, что засело это в его душе, скребет.

             Нет, не забыл.

             Давай напишем...

             Может утром?

             Нет, теперь. Слова во мне такие сидят, что до утра не удержатся, вылетят. Давай теперь...

Ну и накатали мы первое письмо. На шести стра­ницах. Всю Скрипкину душу вложили в него. Пере­писали начисто — и с богом! С тех пор и завязалась у них переписка. Марта чаще моей Лели Мишке пись­ма писала. А ответы? Почерк разве хотелось ему ме­нять? Тем более, что эта Марта врачом оказалась. Вот я и писал за Мишку ответы. Раз в неделю, регу­лярно. За это он за меня и лишний час дежурил иног



да. Не то, чтобы это вроде платы было. Нет! Развед- чиками-наблюдателями в минометном дивизионе мы служили. Наблюдать-то наблюдали, да с лейте­нантом своим Сапожниковым частенько и на ту сто­рону ходили. Не видно другой раз с наблюдательно­го пункта — поближе поглядеть приказывали. А в разведке без кровного друга нельзя.

Вот и теперь имели мы задание подготовиться к раз­ведке за линией фронта. А так, просто, за здорово-жи- вешь туда не сунешься. Сначала каждый бугорок, каж­дый кустик, что на пути тебе встретится, выучи. И сле­ди, не прибавилось ли такого кустика или кочки. Если ты новой кочки не заметил — пеняй на себя. В лучшем случае письма от своей Лели будешь где-нибудь в гос­питале получать... Потому и сидели мы по очереди на наблюдательном пункте под крышей, ворочали стерео­трубой во все стороны, изучали...

            Не дури, Микола, а лезь сюда, раз не спится тебе, не лежится, помоги уточнить детали. Человека-то ве­шают...

Тут и Марта голос подала.

             Миша, а мне можно посмотреть?

Как тебе сказать... Женский голос в ту пору нам редко доводилось слышать. Это был голос другого пола. Ты ж сам понимаешь, женихами мы были, когда на вой­ну шли. Кто знал вкус девичьих губ, а кто и нецелован­ным пошел. Соскучились по девушкам. А местных всех подальше от линии фронта эвакуировали. Увидеть де­вушку, да случись еще и поговорить с ней — величай­шим счастьем считалось... На нашей полевой почте одна рыженькая татарка была, Танюша. Так мы по очереди ездили за почтой, чтоб пошутить с балагуркой. А тут

     на тебе, на самом наблюдательном пункте, да еще кто? Марта!

Мишка, поняв, наконец, что я не шучу, кубарем ска­тился вниз. Увидел Марту — и оробел наш «самый храб­



рый». Забыл даже поздороваться. Она поняла его чув­ства, улыбнулась. Красиво-красиво. От этой улыбки у меня внутри мед рекой потек. Улыбнулась — и к нему. Подала руку, потом обхватила за шею — и раз пять поцеловала.

             А я тебя таким и представляла. Храбрые — они все такие, большие и стеснительные. Правда, в пись­мах ты смелее был...

Чего греха таить, в письмах мы давали жару. Цити­ровали великих, да забывали упомянуть, что их это сло­ва. «Кто у знамени присягал одиножды, — писали мы с Мишей в одном из писем Марте известные слова Петра I, — тот у оного и до смерти стоять должен. И мы сто­им!»

И вот стоит он, расцелованный, и руки по швам. Отвыкли уже его руки девушек обнимать. Наконец ог­лянулся на меня:

Ну чего стоишь? Лезь к трубе. Следи, что в Ми­шенском около школы...

Понятное дело — третий лишний. Залез наверх и к трубе. Действительно, в старом парке построена висе­лица, кто-то висит, а вокруг немчура ходит. Я сразу к телефону, лейтенанту Сапожникову докладываю: так, мол, и так огоньку бы туда осколочными, беглым... Место это у нас пристреляным было. Лейтенант быст­ро смекнул что к чему, недаром взводом управления командовал, и вскоре заговорила батарея капитана Ро­гачева.

В горячке стрельбы кричу в телефон: «Правее столько-то! Дальше плюс столько-го!», за взрывами наблюдаю, и не услышал, как влезли на НП Марта, и Миша.

Можно и мне посмотреть!.. — просит Марта.

Минуточку... Я с батареей говорю...

А ну-ка... — Миша оттеснил меня от стереотру­бы и сам продолжил, — Батарея, беглым!..



Потом тихонько взял за плечи Марту и — к стерео­трубе.

             Вы глядите в один глазок, а я в другой...

В ответ на наши выстрелы немец ответил артнале­том. Ну, а потом все смолкло. Но Миша не мог успоко­иться:

             Что, гады, делают!.. Я этого висельника обяза­тельно оттуда притяну. Обещаю вам.

            Вы бы поосторожнее, Миша. Ему-то действитель­но уже не поможешь...

            А ежели это наш человек? Может парти­зан... Знущаться над ним не позволим!.. — многозначи­тельно ответил Мишка, мой друг, и прищурил глаза. Уж я то знал, что значит этот прищур! Я знал, что он свое слово сдсржит.

             Микола, побудь за меня, я до штабу говаришку доведу...

             Миша, не товаришку, а Марту. Я для тебя про­сто Марта.

В разведку мы ходили на другие сутки, темной но­чью. В ту ночь завируха так завертела свою кани­тель — ни зги не видно. Как мы вышли к Мишенскому

    не знаю. Случалось ли с кем-нибудь из вас такое но­чью: куда ни идешь — все одной стороной кажется. Heт тебе ни севера, ни юга, ни востока, ни запада. Это ког­да заблудишься. Так и со мной в ту ночь. Кругом вой пурги, трассирующие пули и светящиеся противным желтым матовым светом ракеты. А в какой стороне Мишенское, в какой наше Синюхино — не понять. Лейте­нант Сапожников маячит впереди, то ползет, то приги­баясь рывок сделает...

Общупали мы те места, куда полагалось во вре­мя разведки заглянуть, прихватили и языка. Везло нам в ту ночь. Думаете, шуточное дело привести языка?..



Это в кино легко делается: набросились, схватили, скрутили — и готово, подавай, генерал, награду. Бывало по двадцать раз ходили — и с таком... Язык не попадался. Своих теряли. А тут — и в разведке побыли, и языка взяли... Только выбрались мы на «ни­чейную» землю, то есть на нейтральную полосу меж­ду нами и немцами, вздохнули, как лейтенант спра­шивает, все ли в сборе? Хватились — нет Скрипки, нет моего кореша. Вы, друзья, не знаете, что такое у разведчика потерять своего напарника, за которого головой отвечаешь, так же, как и он за тебя. Похоло­дело у меня все внутри. Действительно, был Миша рядом — и вдруг нет его. Я же хорошо помню, что когда вязали немца — был, когда поползли назад сзади меня сопел, ворчал.

             Разрешите вернуться, поискать, товарищ лейте­нант, — попросил я разрешения.

Лейтенант зло выругался.

Куда ты, сопляк, вернешься? В такую погоду там для них, — он кивнул в сторону немцев, — ты находка.

             Если потребуется, я...

             Замолчи... Я...Я... Видишь ветлу? Иди с другими туда. А я... Макитра, Павло, за мной! — и проглотила их ненасытная ночь. Больше двух часов ждали мы их. Вернулись они к рассвету. Без Скрипки.

Нигде нет. Как растаял... Где он мог подеться?

И тут меня точно током пронзило:

             Товарищ лейтенант! Он в Мишенском!

             Что? Как в Мишенском?

             Он обещал висельника притянуть...

             Кому обещал? Какого висельника?

             Что в Мишенском давеча вешали. Марте Мар­ченко обещал, той, что из Москвы...

Лейтенант взорвался:

             Почему не доложил перед поиском?

             Так я ведь...



Молчать! Сукины сыны... Вернется — под трибу­нал пойдет. Три шкуры спущу.

Все мы видели, как волновался лейтенант, как пере­живал он самовольную выходку Скрипки.

Придет — напишешь рапорт. Ты тоже будешь отвечать.

Я растерялся, молчал.

             В часть, там разберемся...

Уже забрезжил рассвет, когда со стороны Ми- шенского боевое охранение заметило ползущего чело­века. Это, конечно, был мой Миша, мой напарник, мой друг. На душе полегчало. Живой, значит и перед три­буналом вдвоем, думаю, веселее будет стоять... Ране­ным приполз Миша. Никому ни слова не сказал, за­бился в угол землянки, закрыл глаза.

Я к нему:

            Что с тобой?

             Руку перевяжи...

Доложили по инстанциям о происшествии, ждали решения вышестоящего командования. Решение, конеч­но, было. Какое? Разведка удачная. Язык заговорил. Вся поисковая группа вернулась. Короче, с солдатом Скрип­кой приказали разобраться на месте — и делу конец.

И вот мы в землянке командира дивизиона. Я там потому как — напарник Миши не доложивший во вре­мя о его намерениях. В этой же землянке сидит и Марта Марченко. Посмотрели бы вы какими глазами она на него глядела!..

Ну-с, докладывай, что за висельник там? Кто тебя посылал, чей приказ ты выполнял?

Командир дивизиона встал. Брови сошлись у него на переносице.

Ниякого висельника там немае... — Скрипка под­нял глаза к потолку землянки, потом перевел взгляд в угол.

То есть, как нет? — воскликнул командир, удив­ленно вскинув грозные брови. — Он и теперь висит!..



             То не висельник, то статуя...

             Какая статуя?

А почем я знаю? В парку нимци якусь статую повисилы. А я думав мо партизан чи подполь­щик який, то и хотив забрать, чтоб не знущались над им.

Сидевший в землянке комиссар дивизиона Глебов встал:

Минуточку, товарищи. Так говоришь, статую повесили? Да?

              Оно ж так...

             В парке?

             Ну да...

             От вандалы... От дикари... Звери... Знаете ли вы, товарищи, кого фашисты повесили? Вот ты, культпрос- ветчик, догадываешься? — комиссар обратился ко мне. Я, конечно, не догадывался.

Все взоры были теперь обращены на комиссара. Толь­ко Миша тихонько гладил раненую руку, смотрел на белые бинты и просочившиеся пятнышки крови на них.

Перед нами село Мишенское. Родина русского поэта Василия Андреевича Жуковского, «побежденно­го учителя» Пушкина. В старом парке имение его отца. Перед усадьбой — памятник поэту. Так говоришь — памятник повесили?

             Висит, — угрюмо ответил Миша.

От гады... Сволочи... В газете про это надо рас­сказать всем... — Комиссар посмотрел на нас. — Давай отпустим их, командир. Пусть Скрипка напишет ста­тью в газету про то, что видел. Ну, а за недисциплини­рованность пусть с него взыщет лейтенант Сапожни­ков. Солдаты ведь его взвода. Согласен?

Командир отпустил нас. Вслед за нами из блиндажа выпорхнула и Марта.

             Миша, миленький мой... — На глазах у нее были слезы.

             Ладно, ладно...



             Миша, дай я тебя перевяжу, в медсанбат сама отведу...

Миша остановился.

            Из-за этой пустяковины? Меня ж Микола перевя­зав, покуль не загоится и повязки не сниму. А со взвода я никуда. И никому про то больше не говорить...

На наблюдательный пункт в тот день нас не посы­лали. После поиска положено двое суток отдыха. Сут­ки от Миши не отходила Марта. А когда проводили ее (провожали всем взводом), Скрипка подсел ко мне:

             Ну, рассказывай...

            О чем?

            О висельнике.

             О Жуковском?

            А то о ком же?

             Что тебе о нем рассказывать?

             Все, что знаешь...

            А ты про него что-нибудь слышал?

            Теперь почую. И запомню надолго, на всю жизнь.

Он помахал раненой рукой, подул на нее. Рана была

не такая уж серьезная. Пуля задела мякоть руки ниже локтя, но оставаясь один, Миша стонал. Болела рука.

Хорошо, Миша, расскажу. Слышал ли ты такие стихи?

Я продекламировал:

«Раз в крещенский вечерок Девушки гадали:

За ворота башмачок,

Сияв с ноги, бросали:

Снег пололи: под окном Слушали; кормили Счетным курицу зерном;

Ярый воск топили...»

            Так это ж у нас так на Полтавщине тоже. Точь в точь. В это, кажись, время... В самые морозы. Надя моя тоже. Как-то они теперь?..



И мысли его улетели куда-то далеко-далеко, за линию фронта, на свою Полтавщину, к Наде, кото­рую мы не видели, не знали, но, казалось, пусть встре­тится на пути — сразу бы узнали мы ее, Скрипкину невесту.

Миша вдруг размечтался...

             Ото ж бывало у нас в то самое крещение гадают дивчата. На что попало. Дуры, наверное, были такие же, как и мы. Раз втянули в хату петуха, — Миша рассмеялся. — Мы на ветлах сидим, в окна подгляды­ваем. Втянули они этого петуха спросонья в хату — и на его гадать. Поставили перед ним зеркало, посыпали пшеницы, положили дивоцкую спадницу... И штурха- ють его. Тут, значит, такое дело: если петух в зеркало заглянет, то жених чьей-либо невесты хвастуном будет; ежели пшеницу начнет клевать — как есть хлебопашец; на спадницу наступит — бабник...

Миша рассмеялся от души. Потом спохватился:

             Ты мне вот что, про Жуковского рассказывай. Все как есть. И стихи читай... Ишь ты... «За ворота баш­мачок, сняв с ноги, бросали»... Здорово... Не зря. выхо­дит, мне попало. — Он указал на раненую руку. — Так кто же он такой? Буржуй?

Я замялся.

             Ну как тебе сказать? Буржуев ведь тогда не было. Сын он был крупного помещика Бунина...

             А фамилия чего Жуковский?

            Видишь, вроде незаконный он был сын этого огца. Ну, внебрачный... От пленной турчанки родился.

             Батько, видать, ухарь был, раз до пленной тур­чанки добрался.

             Но мать так пленницей и осталась. Страдал из-за этого сын ее, Василий Андреевич, талантливый русский поэт. И хотя был он потом близким при царском дворе, даже учителем русского языка жены Николая I числил­ся, но дух русский чувствовал, перед народом прекло­



нялся, крепостное право осуждал. Другом Пушкина Василий Андреевич был...

             Слышь, почитай-ка еще чего, если знаешь.

Жуковского я любил. Рассказал Мише о «Светла­не», о прославившем Жуковского стихотворении «Пе­вец во стане русских воинов» и как на его слова народ песню сложил широко известную на Руси.

             Какую это?

Я напел ему один куплет:

«Кольцо души-девицы

Я в море уронил;

С моим кольцом я счастье

Земное погубил»...

            Знаю... Так это ж давно было, как жил он. За что ж они теперь над памятью его знущаются?

Я помолчал.

            А разве только над его памятью? В Лесной Поля­не были мы с тобой? То-то. Миша, Миша... Трудно про это говорить.

Мой Миша Скрипка помолчал немного, потом тихо запел: «Кольцо души-девицы...»

И хотя болела у него раненая рука, пел Миша рус­скую песню и виделась ему освобожденная Украина и Надийка... А может быть Марта...

Но это уже, друзья, другая история.